«У меня есть идея для рекламного ролика вашей компании: Мы видим как столяр делает чудесное кресло. А потом появляется робот и делает кресло вдвое быстрее и вдвое красивее. И тут надпись на экране: USR — смешаем с дерьмом людей. И уход в затемнение.»
— Детектив Спунер, из фильма «Я, робот» (I, Robot, 2004)
Как вам кликбейт, норм? Этот желтый заголовок на самом деле калька. В 1983 году в журнале Datamation вышло эссе Эда Поста Real Programmers Don't Use Pascal — «Настоящие программисты не пишут на Pascal». Это была злая и смешная пародия на книжный бестселлер про «настоящих мужчин», которые не едят киш. Эд Пост рисовал архетип: настоящий программист пишет на FORTRAN и ассемблере, перфокарты в руках, пиво на столе. Pascal — для слабаков с поддержкой структурного программирования и ограничениями, призванными предотвратить или минимизировать распространенные проблемы, возникающие из-за непреднамеренных ошибок в логике. Сильная типизация, писал он, — для людей со слабой памятью.
Забавно, ведь Pascal мой первый язык 🤔... Абсурд эссе в том, что оно уже тогда описывало проигрышную позицию. Pascal, Basic, C/C++, Java, Python — всё это пришло и не уничтожило профессию. Оно её раздуло. «Настоящий программист» из 1983-го сегодня звучит как человек, который отказывается от лифта, потому что настоящие мужчины ходят по лестнице. Лестница никуда не делась. Просто зданий и этажей в них стало в тысячу раз больше.
Сегодня тот же жест повторяется почти дословно: настоящие программисты не полагаются на ИИ. Мол, это для стартапов, желающих быстро выпустить свой MVP, экономя на инженерах, весь в дырах безопасности и со "спагетти" кодом. И опять за кадром звучит старая песня обывателя, стартапера и бизнесмена: «ну всё, кодеры больше не нужны». А ведь история уже много раз била по этим прогнозам — не пафосно, а просто цифрами.
Шаманы у машин размером с комнату
Сначала были огромные и сложные ЭВМ. Они занимали целые комнаты, стоили как самолёт, и доступ к ним имели только корпорации да военные. Программистов тогда было мало, и они были почти шаманами: знали машину наизусть, жили в машинном зале, говорили на языке, который никто снаружи не понимал.
В 1945 году в США эту работу выполняли 6 человек (команда ENIAC, все они, кстати, были женщинами). Сегодня: ~1,7 миллиона. В США около 1980 года насчитывалось порядка 300 тысяч computer programmers; к 1990-му — уже около 565 тысяч. За одно десятилетие существования ПК профессия в одной стране выросла в разы. Категории Бюро трудовой статистики со временем менялись, поэтому сравнивать эпохи нужно осторожно — но направление роста не вызывает сомнений.
Как только появились доступные IBM PC (12 августа 1981) и Macintosh (январь 1984) — эти персональные машины, которые можно было поставить на стол прямо дома, — программистов понадобилось больше, а не меньше. Потому что железо вдруг стало персональным, и под него надо было писать софт. Операционные системы, драйверы, текстовые редакторы и кучу прикладных программ — всё это требовало рук.
Параллельно рос и бизнес вокруг этих рук. Microsoft в 1990 — около 5,6 тысячи сотрудников; к 1999 — уже больше 31 тысячи. Apple к 2000 — около 8,6 тысячи. В Кремниевой долине к 2001 в регионе насчитывалось около 26 тысячи high-tech заведений и сотни тысяч технологических рабочих мест. Железо подешевело и людей с клавиатурой стало больше.
«Сейчас каждый дурак сможет программировать»
Дальше — больше. Появились языки с более низким порогом входа: C/C++, Object Pascal, Python, Java. В 90-е и нулевые многие били тревогу: сейчас каждый дурак сможет программировать, квалификация упадёт, профессия обесценится.
И знаете что? Так и произошло — квалификация стала «ниже» в том смысле, что знания ассемблера, архаичного синтаксиса COBOL или FORTRAN перестали быть обязательным билетом в профессию. Но парадокс: программистов понадобилось ещё больше, а не меньше. Они начали множиться, потому что программы на высокоуровневых языках писались и читались быстрее и проще. Вместо одного гуру, который кодил в машинных кодах и соблюдал пробелы для перфокарт, появилась армия разработчиков, которые могли решать сотни прикладных задач за те же сроки.
Символ эпохи: Turbo Pascal от Borland (1983) стоил около $50 — это цена учебника. Среда разработки перестала быть корпоративной роскошью. А когда инструмент дешевеет, задач появляется не меньше — больше. Теперь, чтобы быть настоящим разработчиком не надо работать в NASA или учиться в MIT, урок информатики в пятом классе школы с Borland Delphi позволял почувствовать себя таким в полной мере.
К 2000 в США уже говорили о примерно 700 тысячах программистов и software engineers. Microsoft к 2009 разрослась примерно до 93 тысяч человек. Google, у которого в 2001 было 284 сотрудника, к 2009 насчитывал около 20 тысяч. Это не выглядит, как «меньше работы из‑за удобных языков». Это взрыв спроса на людей, которые на этих языках строят продукты.
Интернет: «зачем софт, если есть браузер»
Потом случился интернет. Из недоступного и медленного dial-up, где страница грузилась по гудкам модема, сеть стала быстрее и доступнее. И тут опять зазвучали голоса: теперь не надо устанавливать софт на компьютер, всё будет в браузере, программисты больше не нужны. Не нужны эти упаковщики, компиляции, дистрибуция на дискетах и дисках. Да и торговые точки с этими дисками больше не нужны.
Получилось ровно наоборот. Нет, продавцы дисков с установкой программ конечно же исчезли, а вот программистов стало ещё больше, потому что помимо десктопа пришёл веб.
PHP, Perl, JavaScript, C#, Java — эти языки позволяли писать сайты и веб‑приложения. И каждый хотел свой кусок: сайт‑визитку для парикмахерской, портал с интернет‑магазином автозапчастей, форум для фанатов, сайт знакомств. Спрос взорвался.
Сколько рабочих мест создал только один WordPress? Более 40% всех веб-сайтов в сети используют его и все они были созданы кем-то. Не тем, кто когда-то писал на ассембелере или FORTRAN.
Web 2.0: «юзеры всё сделают сами»
Грянул Web 2.0. Эпоха пользовательского контента. Все думали: «О, сейчас сайты больше не нужны, все сами будут создавать себе странички, блоги, профили — никакие программисты не нужны, юзеры всё сделают сами».
И что? Это породило спрос на кучу новых профессий — SMM‑щики, маркетологи, таргетологи, аналитики данных. А программистов? Их стало ещё больше. Только они сместили фокус. Вместо простых страничек они сосредоточились на сложных интерактивных веб‑приложениях — чтобы вся эта социальная шелуха вообще работала, держала миллионы запросов и не падала.
MySpace, Facebook, YouTube, Twitter — снаружи «кнопка запостить», а изнутри — очереди, кэши, шардинг, модерация, рекламные аукционы, антифрод. Чем проще интерфейс для пользователя, тем жёстче инженерия под ним.
К 2010 Google вырос до 24 тысяч сотрудников; к концу десятилетия Alphabet — уже под 120 тысяч. Apple после iPhone с ~47 тысяч в 2010 выросла к 2019 примерно до 137 тысяч. Microsoft за те же годы — с ~90 до ~144 тысяч. Это штат компаний целиком, не только инженеры — но вектор один: платформы жрут людей, и инженеров-программистов среди них становится не меньше.
Сотовые и смартфоны: «десктоп умер, веб умер»
Затем появились смартфоны. Все закричали: «Десктоп умер, веб умер, теперь одни мобильные приложения! Все в кармане!» Логика прежняя: приложения ведь уже написаны, скачивай и пользуйся.
Но нет. Программистов понадобилось ещё больше, потому что теперь кроме веба надо было писать под две новые ОС — Android и iOS (в моменте их было даже три с Windows Phone). На новых языках: Objective-C/Swift и Java/Kotlin. Плюс бэкенд для мобилок, плюс синхронизация, плюс офлайн‑режимы.
Это следующая веха доступности ПК после IBM PC и Macintosh, ведь теперь компьютеры были уже не дома, а в кармане буквально у каждого.
При этом интернет и веб никуда не делся, только разросся зоопарк браузеров и сайты теперь надо было адаптировать под мобильные версии. Армия разработчиков выросла в разы и это я еще сознательно опустил переходный период с Java Micro Edition и Opera Mini.
Люди наелись однотипных блогов и страничек-клонов, которые генерировали блог-платформы и системы менеджмента контента (CMS). Началась мода возврата к разработке сайтов, только теперь это модные, аутентичные и не похожие друг на друга лэндинги. Это рассвет профессии графического дизайнера, ведь нужно не просто сделать верстку и наложить органично типографику с цветом, нужно добавить параллакс-эффект, анимации и крутые стоковые картинки. Дизайнеры, фотографы, видеографы, иллюстраторы, SEO-специалисты и копирайтеры в деле.
Тут снова сработал старый закон: новая платформа не отменяет старую работу — она добавляет слой. Банку нужен сайт и приложение. Магазину — сайт и приложение и админка и складской сервис и...
Блокчейн и Web3
Пришёл Web 3.0 и блокчейн — опять та же песня. Программистов понадобилось ещё больше, чтобы писать умные контракты, думать о безопасности и децентрализации. Часть хайпа сдулась, часть осталась в финтехе и инфраструктуре. Но даже в самом шумном варианте логика не менялась: каждый новый виток требовал свежей крови и свежих голов (и свежих видеокарт 😂).
Одним словом, если окинуть взглядом эту историю, становится очевидно: каждая новая итерация эволюции технологий порождала только больший спрос на программистов и другие около ИТ-специальности. Менялись процессоры, операционные системы, языки, платформы и фреймворки. Но спрос не просто не падал — он только рос.
Глобально SlashData оценивал сообщество разработчиков примерно в 31 млн в начале 2022 и около 47,2 млн в начале 2025. Wikipedia со ссылкой на отраслевые оценки даёт близкий порядок величин. Методики разные. Направление опять же только одно.
Это не только про ИТ
Тот же фокус с «технология убьёт профессию» повторяется и за пределами кода.
В начале 2010-х, особенно период 2011–2015, казалось почти очевидным: автопилоты и беспилотные фуры уничтожат профессию водителей грузовиков. Писали про миллионы рабочих мест, которые «скоро» исчезнут. Прошло больше десяти лет. Технология едет по полигонам и отдельным шоссе, в шахтах и закрытых контурах уже есть смысл — а на обычных дорогах с людьми, погодой, таможней и «последней милей» человек всё ещё за рулём. В США и Европе при этом хронический дефицит дальнобойщиков: IRU оценивал 3,6 млн незакрытых вакансий в 36 странах; McKinsey — дефицит 80 тыс.+ в США и сотни тысяч в Европе.
У нас в Беларуси картина ещё прозаичнее. Международные перевозки — одна из самых востребованных и хорошо оплачиваемых историй: среди семей, которые меня окружают, чуть ли ни каждый третий дальнобойщик, потому что это приносит деньги. Не потому что «технологии не существуют», а потому что сложная физическая реальность оказалась живучее слайдов с конференции. Автопилот помогает, но он не вычеркнул профессию из экономики.
Почему сейчас массовые увольнения? Они не про ИИ
Отдельный разговор — про то, что путают с «концом профессии» сильнее всего: волны увольнений в Big Tech после 2022-го. Заголовки любят связывать их с ChatGPT. Реальность же намного скучнее и старее.
В разгар пандемии COVID компании нанимали так, будто удалёнка, e‑commerce и «цифровая трансформация» будут расти под углом 45° вечно. Дешёвые деньги, нулевые ставки, венчур бил рекорды, Zoom и доставка казались новой нормой экономики. FAANG и соседние гиганты раздули штаты на десятки процентов в год: у Meta и Amazon рост headcount за пандемийные годы приближался к удвоению; Alphabet и Microsoft прибавили порядка половины и больше. Затем инфляция, рост ставок, падение оценок, инвесторы захотели прибыльность вместо «роста любой ценой» — и компании начали резать то, что проще всего резать в tech: людей.
Важно: даже после громких сокращений многие гиганты оставались больше, чем до пандемии. По оценкам, совокупные увольнения крупнейших фирм откатили лишь небольшую долю нанятого за COVID штата — порядка единиц процентов от пандемийного прироста, а не «обнуление отрасли». Это коррекция перегиба, перераспределение ресурсов внутрь компаний (с экспериментов и «pet projects» обратно в core) и реакция на макроэкономику — не технологическая революция, убивающая спрос на инженеров.
Геополитика, экономика, войны и конфликты, миграционные кризисы бьют по рабочим местам гораздо сильнее, чем новые технологии и автоматизация. Да и мы это уже видели.
После краха дот‑комов (2001–2003) tech потерял сотни тысяч, а по некоторым оценкам — больше миллиона рабочих мест за несколько лет. В Кремниевой долине high‑tech занятость к 2008 всё ещё была примерно на 17% ниже пика 2001. Но ИТ‑занятость в США после просадки быстро ожила: к середине нулевых уже снова росла и обогнала пузырь.
В 2008 снова: телеком, компьютеры и электроника объявили около 187 тысяч сокращений за год — максимум с хвоста дот‑ком кризиса. Причина была не «появление нового фреймворка», а финансовый кризис и сжатие спроса.
Кризисы цикличны. ИИ и технологии тут ни при чём в том смысле, в каком их сейчас винят. Ни 5G-интернет, ни iOS/Android, ни появление Java и постепенная «смерть» COBOL не обваливали трудовой рынок программистов. Новые технологии меняли что писать и на чём, иногда больно били по конкретным нишам и конкретным людям — но спрос на инженеров в целом шёл вверх, а обвалы совпадали с деньгами, ставками, пузырями найма и макроэкономикой.
Путать «закончилась лёгкая аренда на раздутых COVID‑штатах» с «закончилась профессия из‑за ИИ» — та же ошибка, что путать Pascal с концом программирования в 1983-м.
Умирают технологии, не профессия
Время и эволюция убили технологию, а не профессию. Хорошие инженеры переучились и остались в индустрии
Чтобы тезис не выглядел неуязвимым: локальные «смерти» были, и они были жёсткими. Наборщики текста. Операторы перфокарт. Часть COBOL‑поддержки в банках, когда системы уходили в архив или на аутсорс. Delphi‑программисты после того, как рынок ушёл в веб и мобилки. Flash — когда браузеры и Apple закрыли эту главу. Java ME, Windows Phone и Symbian — когда Android и iOS просто съели платформу.
Но время и эволюция убили технологию, а не профессию. Хорошие инженеры переучились и остались в индустрии. Негибкие — возможно, ушли, сменили стек слишком поздно или вообще вышли из ИТ. Это больно на уровне конкретной карьеры. Это не опровергает картину целиком.
Инженерия программного обеспечения — это не язык, не фреймворк, не ОС и не конкретный процессор. Это подходы, опыт и прагматичный взгляд: уметь разобраться в чужой системе, оценить риски, выбрать достаточное решение, перенести навыки на следующий инструмент. Языки и платформы меняются чаще, чем меняется суть работы. Кто цепляется за стек как за личность — уязвим. Кто держит ремесло шире стека — обычно переживает и Pascal, и Flash, и следующий хайп.
И вот снова ИИ
Вопрос «Могут ли машины мыслить?» имеет примерно такой же смысл, как вопрос «Могут ли подлодки плавать?».
— Эдсгер Дийкстра
А теперь смотрите, что происходит с ИИ. Сегодня те же самые голоса твердят: «ИИ напишет код быстрее человека, программисты станут не нужны». Но если мы честно посмотрим на историю, мы увидим обратный эффект. ИИ делает программирование ещё доступнее, чем когда‑либо. А доступность, как мы уже поняли, всегда рождает ещё больший спрос на инженеров‑программистов.
Почему? Потому что когда инструмент становится мощнее, планка ожиданий поднимается. Когда писали на ассемблере, считалось круто сделать игру «змейка». Когда появился Python — мы начали строить нейросети и обрабатывать терабайты данных. ИИ сейчас — это не замена человека у клавиатуры. Это новый уровень абстракции. Он берёт на себя рутину — синтаксис, шаблонный код, подсказки по API. Но он же порождает спрос на инженеров, которые будут управлять этим ИИ, проверять его бред, чинить краевые случаи, проектировать архитектуру, о которой модель даже не догадывается.
Квалификация снова «упадёт» в глазах обывателя: мол, теперь достаточно уметь писать промпты. Но профессия никуда не денется. Просто тот, кто раньше целый день правил скобки в Java, теперь будет целый день править логику в сложной распределённой системе, которую набросал ИИ. А количество таких систем вырастет настолько, что программистов снова понадобится больше, а не меньше.
Будут сокращения в отдельных компаниях — они уже были и до ChatGPT, и после. Будут люди, которые умели только копировать Stack Overflow и теперь копируют ответ модели без понимания. Их рынок сожмётся. Но это про квалификацию и циклы найма, а не про исчезновение ремесла.
Итог без лозунгов
ИИ не заменит программистов. Он заменит тех, кто не понимает, как работает компьютер, на тех, кто понимает
Настоящие программисты не используют ИИ — звучит гордо и так же нелепо, как «настоящие программисты не пишут на Pascal». Инструмент не отменяет ремесло. Он меняет, где проходит граница между рутиной и настоящей работой.
ИИ не заменит программистов. Он заменит тех, кто не понимает, как работает компьютер, на тех, кто понимает. Кто отождествляет себя с одним языком или фреймворком — уязвим так же, как когда‑то был уязвим только‑Flash или только‑Symbian. Кто держит инженерию как подходы, опыт и прагматичный взгляд — обычно остаётся в индустрии, даже когда стек под ногами меняется.
Этот спор — идеальный пример «эффекта упущенного поколения» (англ. generational amnesia) в ИТ-индустрии. Каждый раз, когда появляется инструмент, повышающий абстракцию или автоматизирующий рутину, старшее поколение разработчиков пророчит конец профессии, а младшее — использует его, чтобы прыгнуть выше головы.
А массовые увольнения последних лет — это в первую очередь раздутые COVID‑штаты, дорогие деньги и очередной виток экономического цикла. Судя по истории — от шаманов у мейнфреймов до десятков миллионов разработчиков сегодня — это только начало большого пути: не исчезновения профессии, а очередного её размножения под более высокой планкой ожиданий.
В экономике есть парадокс Джевонса: повышение эффективности использования ресурса ведет не к снижению, а к росту его потребления. Когда паровой двигатель стал эффективнее, угля стали сжигать больше, а не меньше.
С программистами то же самое. ИИ повышает производительность одного разработчика в 2–3 раза. Для бизнеса это означает, что теперь окупаются те проекты, которые раньше были экономически нецелесообразны. Если раньше мы не могли автоматизировать логистику мелкого магазина или написать кастомный CRM для парикмахерской — сейчас мы можем.
Оговорки. Штат Google / Microsoft / Apple — все сотрудники, не только программисты. Глобальные «миллионы разработчиков» зависят от методики. Цифры BLS между десятилетиями не идеально сопоставимы. Белорусский пример про дальнобойщиков — наблюдение с рынка, не строгая статистика из отчёта.